Дирижер — профессия, которая по-прежнему считается мужской. Но народный артист Республики Татарстан Анна Гулишамбарова доказывает: главное в этом деле — не гендер, а профессионализм, воля и умение выстраивать партнёрские отношения с оркестром.

В интервью программе «7 дней +» Анна Семеновна рассказала Диляре Юсуповой, как она пришла в профессию, почему важно сохранять женственность на сцене и как работает с молодыми музыкантами в Молодёжно-симфоническом оркестре «Новая музыка».

— Анна Семеновна, классический вопрос: женщина в «мужской» профессии. Почему до сих пор существует стереотип, что дирижер — это мужская роль?

— Вы знаете, это очень сложный вопрос. Причём, когда я начинала учиться этой профессии, это было достаточно много лет назад, я с этим сталкивалась гораздо глубже, гораздо чаще. Этот стереотип был настолько утверждён в обществе, что менять его было колоссально сложно.

— Причём я пошла по наитию, то есть нет такого, что меня кто-то направил в этом направлении. Я шла, наоборот, от противного. То есть я не старалась влиться, так скажем, в мужскую компанию, а пыталась всё-таки сохранить женственность в этой профессии. И нарочито надевала платья…

— То есть вы не пытались «переиграть» мужчин, а просто оставались собой?

— Я просто пыталась не избавляться от того, что мне дала природа. Потому что в любом случае я, понимая, что профессия мужская, оказалась в ней, в принципе, не в силу обстоятельств. То есть, нет такого, что я мечтала всю жизнь именно об этой профессии.

— Я не бунтарь, это точно. По истечению достаточно долгого времени в профессии, уже, как мне кажется, что-то доказав, в мире поменялось очень многое.

— Женщина-дирижер — сейчас это ни для кого не удивление, мировая практика показывает, что это сейчас уже абсолютная норма.

— То есть для вас стало сюрпризом, что стереотипы ещё живы?

— Я совсем недавно столкнулась с этим, и для меня это было удивление, что в сейчас это, оказывается, до сих пор ещё для кого-то является барьером. И когда я за своей спиной услышала, что «она же женщина», я в голове своей, конечно, вела некоторые диалоги, беседы с самой собой: как это вообще может быть.

— И, знаете, вспомнила один такой интересный случай. Я страшный аэрофоб. Если можно куда-то добраться по Земле, то я сделаю так, я буду ехать долго, нудно, но по Земле. Но иногда приходится садиться в самолёт. Лет 10 назад я со своей пылающей аэрофобией села в самолёт и услышала, что капитан корабля — женщина.

— И вот тогда я вспомнила, что я тоже испытывала не очень комфортные эмоции по этому поводу. Полёт был прекрасный. То есть мы взлетели и также прекрасно сели, мягко, все это было профессионально, но вот когда с нами поздоровалась капитан корабля, и это была женщина, к моей аэрофобии прибавилась ещё и лёгкая повышенная атака.

— Всё-таки какой-то стереотип такой существует, исторически сложившийся.

— Вы знаете, тогда я обратилась сама к себе. Но вот это же тоже природа, видимо, от которой мы никогда не избавимся. Может быть, в этом и нет ничего. Потому что у женщин такое количество функций, которые нам дала природа, и которые мы ценим и любим, и нас за это любят мужчины. Поэтому, может быть, и не стоит от них избавляться.

— Какие качества должны быть у дирижера? Принято, будто дирижёр должен обладать какими-то «мужскими» качествами.

— Сила воли, конечно, должна быть, потому что в любом случае это такой капитан корабля. Если капитан во время плавания где-нибудь в середине пути начнёт паниковать, то это может привести к крушению.

— Но я не могу сказать, мужские качества это или женские, но понятно, что мужчины по природе должны быть сильнее, я имею ввиду волю, мы сейчас не берём физические какие-то качества, но ведь мы же все люди. Есть мужчины, которые более слабы духом, поэтому это вообще очень философский вопрос.

Мне кажется, в первую очередь, важны профессиональные качества. Профессиональные, потом человеческие, потому что это тоже немаловажно, когда перед тобой 70 человек. Люди должны тебя уважать для того, чтобы пойти за тобой и тебе поверить. Вот для меня это очень важно.

— Как вы выстраиваете коммуникацию с оркестром? Есть ли у вас лайфхаки, наработанный опыт?

— Несомненно, есть. И причём я не могу сказать, что это какая-то выстроенная система. Я иду от своей природы, и как показывает практика, к нам приходят люди, которым это откликается. Потому что для меня самое важное, чтобы это были профессионалы.

— Человеческие взаимоотношения очень важны, я никогда не считаю, что музыканты, которые сидят в оркестре, каким-то образом ниже меня по образованию, по уровню знаний, просто у нас разная форма взаимодействия в музыке, не «я и музыка», а «музыка и мы». То есть мы проводники в любом случае.

— А что вы никогда не простите кому-то из своего оркестра?

— Равнодушие. У нас же, видите, очень интересная структура оркестра. То есть это такой, если говорить научным языком, учебно-производственный кластер. Во главе всех групп симфонического оркестра, которых достаточно много, сидят профессионалы, а внутри этих групп сидят студенты Казанского музыкального колледжа.

— Я очень люблю репетиции, в которых есть эмоциональный отклик. Можно добиться чего угодно в профессии, в оркестровом звучании, в каких-то оркестровых сложностях, но если человек пришёл на репетицию или вообще в оркестр с равнодушием, ему неинтересно, то это все.

— Естественно, я как руководитель прикладываю усилия для того, чтобы человека заинтересовать, но вот равнодушие, наверное, не то, что могу простить.

— Бывало такое, что расставались с такими людьми?

— Да, конечно. Их очень небольшое количество, но когда я понимаю, что человеку неинтересно, то да, расстаемся.

— Как вам удалось соединить молодую «свежую кровь» и опытных музыкантов?

— Обстоятельства сложились так, что вот такая схема для нас оказалась рабочей. Потому что мы все понимаем, есть такая поговорка: всё, чему вы учились в институте, надо забыть, приходя на работу.

— Достаточно большой у меня уже опыт руководства оркестром и часто понимаю, что после учебных заведений приходят музыканты, не сильно обладающие вот этой практикой оркестровой. А это, если человек идёт в профессию как профессиональный оркестровый музыкант, очень важно.

— Есть какие-то вещи, которые можно наработать только проходя оркестровую практику, постоянно выходя на сцену к публике.

— Оркестр называется «Новая музыка». Чем он уникален? Какой репертуар выбираете?

— Мы же сейчас в любом случае все живём в новом формате. Молодёжную аудиторию очень сложно привлечь в залы с академической музыкой, потому что они слушают другое, они интересуются совершенно другим, а мы не можем не привлекать молодёжную аудиторию в залы, поэтому, конечно же, сейчас, мне кажется, все коллективы идут на какие-то интересные коллаборации, порой рискованные для классического музыканта и далеко не всегда комфортные. Но без этого движения вперед мы в любом случае останемся за бортом, и это просто диктует время.

— Вы позитивно относитесь к таким неоднозначным экспериментам?

— Конечно. Я стараюсь всё-таки входить в такие эксперименты. На сомнительные мероприятия я уже могу себе позволить не откликаться. Здесь, может быть, какое-то внутреннее чутье подсказывает.

— Но в любом случае, без эксперимента не будет движения вперед. Мы просто не будем интересны публике. Но при этом основа — классика, её тоже ни в коем случае нельзя забывать. Мы всё-таки академические музыканты. Есть какая-то, извините за громкое слово, миссия, которую мы несём.

— И вот срываться в, так скажем, сферы, которые уже заняты эстрадой, тоже бы не хотелось. Вот этот баланс нужно обязательно соблюдать, и это, наверное, на внутреннем чутье руководителя держится.

— На что больше ориентированы в качестве репертуара?

— Конечно же, классика. Потому что у нас абсолютно полноценный симфонический оркестр. И учебный процесс, и концертная деятельность наша предполагает, конечно же, классический репертуар. Но в самих концертах репертуар всегда разный, понимаете? Ведь есть какие-то концерты, в которых к нам приходит заказчик и говорит, что должно быть вот так. Если вы согласны на это, то мы будем работать вместе. А есть концерты, которые мы придумываем сами.

— Приходилось как-то иногда «наступать себе на горло» ради заказчиков?

— На горло — нет. Потому что есть какие-то ситуации, где я твердо знаю, что я туда не пойду никогда.